О. Берггольц - стихи о войне для школьников

Берггольц Ольга Федоровна (1910-1975)

Закончив филфак ЛГУ, работала в ленинградских газетах.Во время войны пережила все 900 дней блокады, вела знаменитые радтопередачи, в которых с огромной публицистической силой звучали слова, призывавшие земляков к мужеству. О военной поре написана книга "Дневные звезды". В 60-е годы событием в литературной жизни стала небольшая поэтическая книга "Узел".

О. Берггольц - стихи о войне для детей школьников

Для урока в школу можно учить не все стихотворение а отрывок из него (для примера мы выделили отрывок в первом стихотворении).

Дорога на фронт

...Мы  шли  на  фронт  по  улицам  знакомым,
припоминали каждую, как сон:
вот палисад отеческого дома,
здесь жил, шумя, огромный добрый клен.

Он в форточки тянулся к нам весною,
прохладный, глянцевитый поутру.
Но этой темной ледяной зимою
и ты погиб, зеленый шумный друг.

Зияют окна вымершего дома.
Гнездо мое, что сделали с тобой!
Разбиты стены старого райкома,
его крылечко с кимовской звездой.

Я шла на фронт сквозь детство — той дорогой,
которой в школу бегала давно.
Я шла сквозь юность,
                    сквозь ее тревогу,
сквозь счастие свое — перед войной.

Я шла сквозь хмурое людское горе —
пожарища,
         развалины,
                   гробы...
Сквозь новый,
             только возникавший город,
где здания прекрасны и грубы.

Я шла сквозь жизнь, сведя до боли пальцы.
Твердил мне путь давнишний и прямой:
— Иди. Не береги себя. Не сжалься,
не плачь, не умиляйся над собой.

И вот — река,
             лачуги,
                    ветер жесткий,
челны рыбачьи, дымный горизонт,
землянка у газетного киоска —
наш
   ленинградский
                неприступный фронт.

Да. Знаю.  Все, что с детства в нас горело,
все, что в душе болит, поет, живет,—
все шло к тебе,
               торжественная зрелость,
на этот фронт у городских ворот.

Ты нелегка — я это тоже знаю,
но все равно — пути другого нет.
Благодарю ж тебя, благословляю,
жестокий мой,
             короткий мой расцвет,

за то, что я сильнее, и спокойней,
и терпеливей стала во сто крат
и всею жизнью защищать достойна
великий город жизни — Ленинград.

Май 1942

Из цикла "Приход гвардейцев"

Полковник ехал на гнедом коне, на тонконогом, взмыленном, атласном. Вся грудь бойца горела, как в огне,— была в нашивках, золотых и красных. На темной меди строгого лица белел рубец, как след жестокой боли, а впереди, держась за грудь отца, сидела дочка — лет пяти, не боле. Пестрей, чем вешний полевой светок, с огромным бантом цвета голубого, нарядная, как легкий мотылек, и на отца похожа до смешного. Мы слишком долго видели детей седых, блуждающих среди углей, не детски мудрых и не детски гневных. А эта — и румяна и бела, полна ребячьей прелести была, как русских сказок милая царевна. Мы так рукоплескали! Мы цветы бросали перед всадником отважным. И девочка народу с высоты кивала гордо, ласково и важно. Ну да, конечно, думала она, что ей — цветы, и музыка, и клики, ей — не тому, кто, в шрамах, в орденах, везет ее, свершив поход великий. И вот, глазами синими блестя, одарено какой-то светлой властью,- за всех гвардейцев приняло дитя восторг людской, и слезы их, и счастье. И я слыхала — мудрые слова сказала женщина одна соседу: — Народная наследница права,— все — для нее. Ее зовут Победа. 8 июля 1945

 

Из февральского дневника

<>

А город был в дремучий убран иней. 
Уездные сугробы, тишина… 
Не отыскать в снегах трамвайных линий, 
одних полозьев жалоба слышна. 

Скрипят, скрипят по Невскому полозья. 
На детских санках, узеньких, смешных, 
в кастрюльках воду голубую возят, 
дрова и скарб, умерших и больных… 

Так с декабря кочуют горожане 
за много вёрст, в густой туманной мгле, 
в глуши слепых, обледеневших зданий 
отыскивая угол потеплей. 

Вот женщина ведёт куда-то мужа. 
Седая полумаска на лице, 
в руках бидончик - это суп на ужин. 
Свистят снаряды, свирепеет стужа… 
«Товарищи, мы в огненном кольце». 

А девушка с лицом заиндевелым, 
упрямо стиснув почерневший рот, 
завёрнутое в одеяло тело 
на Охтинское кладбище везёт. 

Везёт, качаясь, - к вечеру добраться б… 
Глаза бесстрастно смотрят в темноту. 
Скинь шапку, гражданин! 
                        Провозят ленинградца, 
погибшего на боевом посту. 

Скрипят полозья в городе, скрипят… 
Как многих нам уже недосчитаться! 
Но мы не плачем: правду говорят, 
что слёзы вымерзли у ленинградцев. 

Нет, мы не плачем. Слёз для сердца мало. 
Нам ненависть заплакать не даёт. 
Нам ненависть залогом жизни стала: 
объединяет, греет и ведёт. 

О том, чтоб не прощала, не щадила, 
чтоб мстила, мстила, мстила, как могу, 
ко мне взывает братская могила 
на Охтинском, на правом берегу. 

3

Как  мы  в ту ночь  молчали,  как молчали… 
Но я должна, мне надо говорить 
с тобой, сестра по гневу и печали: 
прозрачны мысли и душа горит. 

Уже страданьям нашим не найти 
ни меры, ни названья, ни сравненья. 
Но мы в конце тернистого пути 
и знаем - близок день освобожденья. 

Наверно, будет грозный этот день 
давно забытой радостью отмечен: 
наверное, огонь дадут везде, 
во все дома дадут, на целый вечер. 

Двойною жизнью мы сейчас живём: 
в кольце, во мраке, в голоде, в печали 
мы дышим завтрашним, 
                     свободным, щедрым днём, 
мы этот день уже завоевали. 

 

В госпитале

Солдат метался: бред его терзал.
Горела грудь. До самого рассвета
он к женщинам семьи своей взывал,
он звал, тоскуя: — Мама, где ты, где ты? —
Искал ее, обшаривая тьму...
И юная дружинница склонилась
и крикнула — сквозь бред и смерть — ему:
— Я здесь, сынок! Я здесь, я рядом,
                                   милый!—

И он в склоненной мать свою узнал.
Он зашептал, одолевая муку:
— Ты здесь? Я рад. А где ж моя жена?
Пускай придет, на грудь положит руку.—
И снова наклоняется она,
исполненная правдой и любовью.
— Я здесь,— кричит,— я здесь, твоя жена,
у твоего родного изголовья.
Я здесь, жена твоя, сестра и мать.
Мы все с тобой, защитником отчизны.

Мы все пришли, чтобы тебя поднять,
вернуть себе, отечеству и жизни.—
Ты веришь, воин. Отступая, бред
сменяется отрадою покоя.
Ты будешь жить. Чужих и дальних нет,
покуда  сердце  женское  с  тобою.

Август 1941

 

«...Я говорю с тобой под свист снарядов...»

		Август  1941  года.    Немцы
		неистово рвутся к Ленинграду
		Ленинградцы строят  баррика-
		ды на улицах, готовясь, если
		понадобится, к уличным боям.



*  *  *

...Я говорю с тобой под свист снарядов,
угрюмым заревом озарена.
Я говорю с тобой из Ленинграда,
страна моя, печальная страна...

Кронштадтский злой, неукротимый ветер
в мое лицо закинутое бьет.
В бомбоубежищах уснули дети,
ночная стража встала у ворот.

Над Ленинградом — смертная угроза-
Бессонны ночи, тяжек день любой.
Но мы забыли, что такое слезы,
что называлось страхом и мольбой.

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,
не поколеблет грохот канонад,
и если завтра будут баррикады —
мы не покинем наших баррикад.

И женщины с бойцами встанут рядом,
и дети нам патроны поднесут,
и надо всеми нами зацветут
старинные знамена Петрограда.

Руками сжав обугленное сердце,
такое обещание даю
я, горожанка, мать красноармейца,
погибшего под Стрельною в бою:

Мы будем драться с беззаветной силой,
мы одолеем бешеных зверей,
мы победим, клянусь тебе, Россия,
от имени российских матерей.

Август 1941

 

Из блокнота сорок первого года

1

...Видим — опять надвигается ночь,
и этому не помочь:
ничем нельзя отвратить темноту,
прикрыть небесную высоту...


2

Я не дома, не города житель,
не живой и не мертвый — ничей:
я живу между двух перекрытий,
в груде сложенных кирпичей...


3

О, это явь — не чудится, не снится:
сирены вопль, и тихо — и тогда
одно мгновенье слышно — птицы, птицы
поют и свищут в городских садах.

Да, в тишине предбоевой, в печали,
так торжествуют хоры вешних птиц,
как будто б рады, что перекричали
огромный город, падающий ниц...


4

В бомбоубежище, в подвале,
нагие лампочки горят...
Быть может, нас сейчас завалит.
Кругом о бомбах говорят...
.   .   .   .   .   .   .
...Я никогда с такою силой,
как в эту осень, не жила.
Я никогда такой красивой,
такой влюбленной не была...


5

Да, я солгу, да, я тебе скажу:
— Не знаю, что случилося со мной,
но так легко я по земле хожу,
как не ходила долго и давно.
И так мила мне вся земная твердь,
так песнь моя чиста и высока...
Не потому ль, что в город входит смерть,
а новая любовь недалека?..


6

...Сидят на корточках и дремлют
под арками домов чужих.
Разрывам бомб почти не внемлют,
не слышат, как земля дрожит.
Ни дум, ни жалоб, ни желаний...
Одно стремление — уснуть,
к чужому городскому камню
щекой горящею прильнуть...

Сентябрь  1941

 

«Я иду по местам боев...»

*   *   *

Я иду по местам боев.
Я по улице нашей иду.
Здесь оставлено сердце мое
в том свирепо-великом году.

Здесь мы жили тогда с тобой.
Был наш дом не домом, а дотом,
окна комнаты угловой —
амбразурами пулеметам.
И все то, что было вокруг —
огнь и лед
          и шаткая кровля,—
было нашей любовью, друг,
нашей гибелью, жизнью, кровью.

В том году,
           в том бреду,
                       в том чаду,
в том, уже первобытном, льду,
я тебя, мое сердце, найду,
может быть, себе на беду.
Но такое,
         в том льду,
                    в том огне,
ты всего мне сейчас нужней.
Чтоб сгорала мгновенно ложь —
вдруг осмелится подойти,—
чтобы трусость бросало в дрожь,
в леденящую — не пройдешь! —
если встанет вдруг на пути.
Чтобы лести сказать: не лги!
Чтоб хуле сказать: не твое!
Друг, я слышу твои шаги
рядом, здесь, на местах боев.
Друг мой,
         сердце мое, оглянись:
мы с тобой идем не одни.
Да, идет по местам боев
поколенье твое и мое,
и еще неизвестные нам —
все пройдут по тем же местам,
так же помня, что было тут,
с той железной молитвой пройдут...

 

Август 1942 года

		   Август 1942 года. Страна
		преодолевает  второе  фашист-
		ское наступление: немцы подо-
		шли  к  Волге,   Сталинграду,
		ползут  по  Кавказу,  готовят
		новый штурм Ленинграда.




Печаль войны все тяжелей, все глубже,
все горестней в моем родном краю.
Бывает, спросишь собственную душу:
— Ну, как ты, что? —
                    И слышишь:
                              — Устаю...—
Но не вини за горькое признанье
души своей и не пугайся, нет.
Она такое приняла страданье
за этот год, что хватит на сто лет.
И только вспомни, вспомни сорок первый:
неудержимо двигался фашист,
а разве — хоть на миг — ослабла вера
не на словах, а в глубине души?
Нет. Боль и стыд нежданных поражений
твоя душа сполна перенесла
и на путях печальных отступлений
невиданную твердость обрела.
...И вот — опять...         
                   О, сводки с юга, утром!
Как будто бы клещами душу рвут.
Почти с молитвой смотришь в репродуктор:
— Скажи, что Грозного не отдадут!
— Скажи, скажи, что снова стала нашей
Кубань, Ростов и пламенный Донбасс.
—  Скажи, что англичане от Ламанша
рванулись на Германию сейчас! —
...Но как полынью горем сводки дышат.
Встань и скажи себе, с трудом дыша:
— Ты, может быть, еще не то услышишь,
и все должна перенести душа.
Ты устаешь? Ты вся в рубцах и ранах?
Все так. Но вот сейчас, наедине,
не  людям — мне  клянись,  что  не устанешь,
пока твое Отечество в огне.
Ты русская— дыханьем, кровью, думой.
В тебе соединились не вчера
мужицкое терпенье Аввакума
и царская неистовость Петра...
...Такая, отграненная упорством,
твоя душа нужна твоей земле...
Единоборство? — Пусть единоборство!
Мужайся, стой, крепись и — одолей.

Август — сентябрь  1942

 

Сталинграду

		    Девятнадцатого   ноября
		1942 года началось наше на-
		ступление на Сталинградском
		фронте.


Мы засыпали с думой о тебе.
Мы на заре включали репродуктор,
чтобы услышать о твоей судьбе.
Тобою начиналось наше утро.

В заботах дня десятки раз подряд,
сжимая зубы, затаив дыханье,
твердили мы:
            — Мужайся, Сталинград!—
Сквозь наше сердце шло твое страданье.
Сквозь нашу кровь струился горячо
поток твоих немыслимых пожаров.
Нам так хотелось стать к плечу плечом   
и на себя принять хоть часть ударов!

...А мне все время вспоминалась ночь
в одном колхозе дальнем, небогатом,
ночь перед первой вспашкою, в тридцатом,
второю большевистскою весной.
Степенно, важно, радостно и строго
готовились колхозники к утру,
с мечтой о новой жизни,
                       новом строе,
с глубокой верой
                в новый, общий труд.
Их новизна безмерная, тревожа,
еще страшила...
               Но твердил народ:
—  Нам Сталинградский тракторный поможет...
—  Нам Сталинград коней своих пришлет.

Нет, не на стены зданий и заводов,
проклятый враг, заносишь руку ты:
ты покусился на любовь народа,
ты замахнулся на оплот мечты!
И встала, встала пахарей громада,
как воины они сюда пришли,
чтобы с рабочим классом Сталинграда
спасти любимца трудовой земли.

О  том, что  было  страшным  этим  летом,—
еще расскажут: песня ждет певца.
У нас в осаде, за чертой кольца,
все озарялось сталинградским светом.
И, глядя на развалины твои
(о, эти снимки в «Правде» и в «Известьях»!),
мы забывали тяготы свои,
мы об одном молили: — Мести, мести!

И  про'бил  час. Удар  обрушен  первый,
от Сталинграда пятится злодей.
И ахнул мир, узнав, что значит верность,
что значит ярость верящих людей.
А мы не удивились, нет! Мы знали,
что будет так: полмесяца назад
не зря солдатской клятвой обменялись
два брата: Сталинград и Ленинград.
Прекрасна и сурова наша радость.
О Сталинград,
             в час гнева твоего
прими земной поклон от Ленинграда,
от воинства и гражданства его!

24 ноября 1942

 

Мой друг пришел с Синявских болот...

Мой друг пришел с Синявинских болот
на краткий отдых, сразу после схватки,
еще не смыв с лица горячий пот,
не счистив грязь с пробитой плащ-палатки.
Пока в передней, тихий и усталый,
он плащ снимал и складывал пилотку,—
я, вместо «здравствуй», крикнула:
                                 — Полтава!
— А мы,— сказал он,— заняли высотку...

В его глазах такой хороший свет
зажегся вдруг, что стало ясно мне:
нет ни больших, ни маленьких побед,
а есть одна   победа  на войне.
Одна победа, как одна любовь,
единое народное усилье.
Где б ни лилась родная наша кровь,
она повсюду льется за Россию.
И есть один — один военный труд,
вседневный, тяжкий, страшный, невоспетый,
но в честь него Москва дает салют
и, затемненная, исходит светом.
И каждый вечер, слушая приказ
иль торжество пророчащую сводку,
я радуюсь, товарищи, за вас,
еще не перечисленных сейчас,
занявших безымянную высотку...

22 сентября 1943

Стихи О. Берггольц о блокаде - видео

 

Читает Ольга Берггольц - Нам от тебя теперь не оторваться

Ода Ленинграду и Ленинградцам